Агенство социальных проектов "Покров" - ФИЛЬМ "ОТЕЦ СЕРГИЙ"

11:51 am - ФИЛЬМ "ОТЕЦ СЕРГИЙ"

«Отец Сергий»
К тридцатилетию советской киноленты.

Фильм Игоря Таланкина «Отец Сергий» (1978) по одноименной повести Льва Толстого с Сергеем Бондарчуком в главной роли не принадлежит к числу удач советского кино. Однако некоторые нюансы этой картины заслуживают упоминания — и в контексте спора о сути православного кино, и в контексте общих вопросов кинематографического и актерского искусства.
На плюсах экранизации толстовской повести мы остановимся далее. А пока хотелось бы вкратце очертить основные недостатки этой киноработы.
По своей структуре лента «Отец Сергий» — мозаична и фрагментарна. С первых минут фильма достаточно трудно разобраться в мелькании детских-кадетских воспоминаний, перемежающихся затененной фигурой взрослого вспоминающего. Такой сумбур поразителен, если вспомнить, что толстовский текст ясен и строен, имеет четкую архитектонику. У Толстого перенесение сюжета в другие географические и временные условия не имеет тех неуклюжих швов, которые наделал постановщик фильма. И уж вовсе курьезно смотрятся прямолинейные подзаголовки, предпосланные отдельным разделам картины («соблазны», «падение» и тому подобные надписи в стиле немого кино).
С другой стороны, возьмем один из стержневых актов толстовской повести — эпизод с неудачливой соблазнительницей (в ходе которого является отрубленный палец отца Сергия). Описание этой сцены является высоким художественным достижением Толстого — он создал одну из самых запоминающихся, сокрушающе-трогательных картин русской литературной классики. Между тем в фильме данная сцена реализована весьма неестественно. Малоубедительно показана и вторая соблазнительница, с которой связано падение отца Сергия.
Зато постановщику удались живописные зимние съемки и эпизод гулянья на Масленицу, фрагмент трапезы в монастыре, императорская мазурка в начале фильма (за исключением Николая І, по-советски высмеянного Владиславом Стржельчиком), а также замечателен весь музыкальный ряд фильма созданный композитором Альфредом Шнитке.
Но поскольку эстетически и этически базовыми в повести Толстого были все-таки два эпизода с соблазнительницами, а фильм на всем протяжении следует сюжетной ткани повести — то провальность этих главных сцен могла бы означать ненадобность дальнейшего разговора о такой киноработе.
Однако тут есть одно «но» — Сергей Бондарчук в роли отца Сергия. О нем и поговорим подробнее.

Сергей и Сергий

Нетрудно догадаться, что будущие историки православного кино будут писать об этой роли Бондарчука-старшего как об «одном из первых положительных образов православного монаха в советском кинематографе». Возможно, на этом основании данный фильм начнет активно продаваться в православных иконных лавках.
Если так, то это будет типичным проявлением одной из роковых болезней современной православной культуры — оценки эстетических явлений по внеэстетическим критериям. Например, в православных издательствах умные люди с хорошим вкусом зачастую печатают огромными тиражами бездарнейшие стихи, рассказы, псевдожитийные слухи — лишь на основании формальной «церковности» или патриотизма их тематики. Это страшный, совершенно большевистский симптом. Для распространителей повестей Лидии Чарской и прочих бездарных творений «идеология» текста важнее его литературного уровня. И это весьма печально.
Поэтому важно понимать: историческая заслуга Сергея Бондарчука как «первого советского некарикатурного киномонаха» не должна заслонить для нас неудачности образа отца Сергия, явленного актером. Не то чтобы классику не хватило таланта (что и помыслить кощунственно) или же настроения, вдохновения. Не то чтобы условия эпохи не позволяли сыграть лучше. Нет, просто Бондарчук искренне совершил распространенную ошибку светского «монаховедения» — при этом театральными средствами доведя ее до абсурда.
Сергей Федорович, как и многие, исходил из того, что «хороший верующий» — человек, внутренне напряженный более других, гипер-ярко переживающий все вокруг. Правда же прямо противоположна. Бондарчук показал человека, который трагически вынужден бороться, который героически воюет за свою душу, который соблазн переживает как катаклизм. А в идеале борьба есть нормальное состояние православного душевного организма, обыденное состояние, простая ежедневная работа. Душевная борьба, при всей ее трагичности, для православной жизни — воздух, просто воздух, сама жизненная атмосфера, а не метель, гроза, буря. Это справедливо и для героя толстовской повести.
Так вот, простоты ежедневной душевной борьбы — столь явной и в православии, и у Толстого — у Бондарчука не вышло. Он сыграл «не как пономарь», а именно «с чувством, с толком, с расстановкой». Он сыграл театрального Гамлета, а надо-то было — как пономарь. Великого смысла бесстрастности, с которой в храме псалмы читает пономарь и которую легко впитывает всякий воцерковленный человек (и которая, по другим причинам, была также у Толстого и иных его героев) — этого Бондарчук в образе отца Сергия не явил.
А явил он образ интеллигентного неврастеника. Да, слово «неврастения» два раза произносится в этой короткой повести Толстого — но отнюдь не к главному герою оно относится. Грозный лик бондарчуковского монаха явно принадлежит «ферапонтовой», а не «зосимовой» линии церковности, если говорить в терминах «Братьев Карамазовых» Достоевского. Вышла все-таки карикатура, дискредитирующая монашество — но уже не с советской социальной, а с психологической стороны. А такой шпильки отнюдь не было ни в замысле Толстого, ни, очевидно, в замыслах создателей фильма. Конечно, толстовская повесть была изначально антицерковной и антимонашеской — но литератор-ересиарх собирался уязвить иноческий путь с точки зрения этических результатов, а не с позиций душевного равновесия. Нисколько не оправдывая Толстого, все же заметим: его наивная умственная критика с высоты нашего времени выглядит гораздо безобиднее, чем тонко и талантливо воплощенный ошибочный стереотип.
Впрочем, повторимся, никакой вины Бондарчука в таком плачевном результате нет. Он лишь уловил массовый стереотип и честно его воспроизвел. Это многие из нас подсознательно видят в лучших из иноков вот таких неуравновешенных холериков (остальные монахи многим кажутся просто тунеядцами-эпикурейцами: намек на такой образ появляется и в рассматриваемом фильме, в образе отца игумена).
Да что говорить о массовом нецерковном сознании, если даже сейчас среди воцерковленных людей практически все миряне относятся к любому из батюшек с испугом — пряча его или под гипертрофированными почестями, или под фамильярностью (наблюдение принадлежит Е. Матвееву). Человеческой простоты, нанизанной на ощущение достоинства сана, в отношении к священнослужителям почти нет: даже у тех прихожан, кто общается с духовенством еженедельно и не первое десятилетие. Потому, наверное, ныне большинству актеров, независимо от их церковности, сыграть священника сложно, а инока — вдвойне.
Так что Бондарчук все равно совершил подвиг. Не побояться в эдакую эпоху вложить высокий умный «гамлетизм» в образ монаха — тоже, небось, больших усилий и борений стоило...

Гармония
Однако есть в этом фильме удачная продолжительная сцена — и она настолько хороша, что практически оправдывает неудачу всей остальной ленты. Это диалог странника Сергия со своей кузиной Пашенькой, который занимает 20 минут полуторачасового фильма.
Сцена держится на игре Аллы Демидовой в роли Пашеньки — хотя и скромный второплановый здесь Сергий-Степан, наконец сбрасывающий с себя царский пафос, и пробегающие внуки Пашеньки, и весь облик большого провинциального деревянного дома также смотрятся превосходно. Эти «двадцать минут Аллы Демидовой» можно советовать для просмотра всем, кто собирается стать театральным или кинематографическим актером, прежде всего женщинам — как пример идеальной актерской игры.
Что интересно, многие читатели толстовской повести эпизода с Пашенькой вообще не запоминают. После могучей космической музыки соблазна и падения отца Сергия, этой крейцеровой сонаты в келье отшельника — последующая семистраничная концовка о Пашеньке может показаться малоценной «моралью к басне». А уж действительное морализаторство героя («Я жил для людей под предлогом Бога, она живет для Бога, воображая, что она живет для людей» и т.п.) проглатывается читателями в основном со снисходительной улыбкой.
А между тем Толстой делал ставку именно на образ Пашеньки. Он повесть ради нее и написал — если бы не фильм, это, может, для многих осталось бы непонятым. Ирония музы, ирония Господня, заключалась в том, что старому художнику невероятно художественно удалось обрисовать то, что он на самом деле собирался раскритиковать (монашеский путь отца Сергия) — и весьма смазанно и ходульно вышло то, что он как раз хотел восславить (путь Пашеньки). Создателям фильма, наоборот, не удалось первое. Зато в реализации второго актриса Демидова создала сцену, конгениальную даже не Толстому, а скорее Чехову и чеховскому театру. С точки зрения психологической этот комплимент будет повыше «попадания в Толстого», особенно позднего.
Также стоит заметить, что у Толстого Пашенька описана как женщина пожилая. Более того, перед «личным знакомством» с героиней автор впечатляюще нагнетал вокруг нее нелицеприятные, уничижительные эпитеты. Он как бы набрасывал хлам, чтобы мы в нем потом с удивлением узрели жемчужину.
По замыслу автора, тем выпуклее становился последующий вывод, оглашенный устами (точнее, мыслями) героя. Эта провинциальная старенькая труженица — не жалкая неудачница, ее жизнь не пошлая и не пустая, как всем сейчас показалось. Наоборот, она-то ежедневно исполняет закон Христов (а не монахи в кельях, подвел черту поздний Толстой). Разумеется, столь нарочитый словесный вывод в фильме отсутствует. Виной ли тому эпоха, когда лента снята, или эстетические соображения — не суть важно. Главное, что отсутствие плоской морали здесь сравнительно с текстом оригинала получилось очень даже выигрышно.
Так вот, вместо жалкой и пожилой в фильме мы видим привлекательную женщину в довольно опрятной обстановке. Видно, что постановщики особенно тщательно прорабатывали эту сцену, в отличие от многих предыдущих. Вещи и жесты — «на своих местах»; все очень продумано; весьма удачен общий приглушенный полутон; люди двигаются, как если бы действительно годами жили в этом антураже.
Сам Толстой в лице Пашеньки хотел показать смиренного простого человека (но удавались ему в описаниях все больше гордые). Он хотел показать, что «сознание своей гадости» выше подвигов — но лично в его сердце для этой православной аксиомы не нашлось натянутых струн. Смирение для автора, увы, осталось теорией, почему и Пашенька — обедневшая дворянка, стяжавшая вместе с опрощением и смирение — вышла блекло-схематичной.
Но вместо соответствия тексту актриса Алла Демидова создала другой притягательный образ — обыкновенной семейной, загруженной работой женщины, которая, однако, стяжала внутреннюю гармонию и простоту. В гармоничном душевном равновесии и заключается тайна кинообраза Пашеньки, ее урок, преподанный не только толстовскому герою, но и всем нам.
Даже неважно, о чем она при этом говорит, тем и отличается сцена от книги — на нас просто льются с экрана волны ее гармонии и простоты. Можно купаться в них — и испытывать зрительское счастье...
Олег Кочевых

Архиепископ Иоанн (Шаховской)

Повествование об отце Сергии, написанное в период «духовного обновления» Толстого, поражает своим духовным и чисто литературным легкомыслием, прежде всего потому, что во всей его внутренней фабуле отсутствует то, что должно было бы быть самым главным: Христос. Это поражает — как Толстой мог описать жизнь искреннего и подчеркнуто правдивого человека, его монашество, его монастырскую девятилетнюю жизнь, его тринадцатилетний затвор, его старчество, коснуться глубин его внутренней жизни, и все так, будто бы Христа, Живого Спасителя — не было вовсе!
Отец Сергий, конечно, был не монахом, не священником, не старцем — он был во все свои ответственные минуты Львом Николаевичем Толстым, изнемогающим в бесплодной борьбе с самим собою и предпринимающим все свои религиозные решения на основании либо человеческой страсти, либо отвлеченных размышлений.
Конец рассказа до конца разоблачает иночество о. Сергия... Как Толстой мог каяться только пред собою и пред людьми, так поступает и о. Сергий. О покаянии пред Христом ни слова. Воскресение происходит без Христа, как без Него шла и вся жизнь. Но как жизнь без Христа была у о. Сергия ложью, то и воскресение без Христа есть неправда.